— Стоп-стоп-стоп! — загремел нечеловеческий голос. — Почему боярыня без подноса?

Грохот смолк, девки остановились.

— Авессалом, ставь на поднос бутылки, да с умом! — велел громоносный голос. — На первый план «Президентскую», они сразу за рекламу платят! Камера! Наезжай!

Тут раздался визг.

Визжала полуголая девка, которую боярин радостно облапил.

Дальше началось столпотворение.

— Моя! Мне ее эмир в гарем пожаловал! — вопил боярин, держа девку одной рукой, а второй — размахивая тяжелым посохом. — Эмирово подаренье отнимать не позволю!

На него наскакивали невесть откуда взявшиеся люди, одетые, надо думать, эмировыми евнухами — кто ж еще может состоять при гареме?

Начались суматоха, околесица и кутерьма — все разом. В путешественников летели стулья. Два молодца отбивались саблями. Вдруг вызванный турками шайтан ударил в боярина тугой и толстой водяной струей. Струя пошла гулять, лупя по боярским деткам, кожаному мужику и приблудившимся молодцам. Била она больно.

Пришлось отступить в какие-то мрачные закоулки.

Наконец путешественники оказались в помещении, где висела одежда всех видов и размеров, и немецкая, и турецкая, и с самоцветами, и с перьями. Там кое-как перевели дух.

— Ух, — сказал боярин, не отпуская девкиной руки.

— Я те дам гарем, ирод окаянный! — с этим криком боярыня нанесла супругу изрядную оплеуху.

И быть бы супружеской драке, но следующая оплеуха поразила отнюдь не боярина, а невесть откуда взявшегося недоросля, годков этак восемнадцати. Он как-то так ловко случился меж боярином и боярыней, что схлопотал мощный удар и, пролетев шага два, прилип к стене.

— Ты еще отколь взялся? — спросил недоросля Ванюшка.

— Я простой советский попаданец, — плача, отвечал тот. — Ученик краснознаменного кулинарного техникума имени товарища Оливье… Мне из восемьдесят первого года в сорок первый… Мне мотострелковую дивизию из окружения вывести, еще Ленинградской блокады не допустить, а в сорок втором Генштаб возглавить!..